Воспоминания Александра Кикнадзе

Александр Кикнадзе
Александр Кикнадзе

Кикнадзе Александр Васильевич - спортивный журналист, писатель, автор многочисленных книг. Его сыновей, телекомментаторов Василия и Кирилла Кикнадзе.

 

"Френкель был очень хорошим человеком, и тот человек, кто любит Френкеля, мне тоже приятен". (Александр Васильевич Кикнадзе)

 

О людях, для людей

 

Если ты провел восемнадцать часов в самолете и за эти восемнадцать часов, миновав три материка, оказался на противоположном конце земли, и если на этом противоположном конце идет дождь... нет, дождь не то слово - льет, как из хорошей цистерны, и если из-за этого ливня ломаются все планы первого же дня - тебе не до песен.

А на эстраде был рояль. А к роялю подсел Ян Френкель и запел песню:

И в Италии, и в Бразилии

Побывали с тобой.

Солнца вроде бы изобилие, 

Только тянет домой...

 

Он только начал, потом пели все. А было нас сто человек - из Москвы и бухты Тикси, из Ленинграда и Норильска, из Таллинна и Алма-Аты.

А потом тоже все сто только-только познакомившихся друг с другом молодых и не очень молодых людей пели про Сахалин да пролив Лаперуза, и не было ливня, не было двух бессонных ночей. Сидел на эстраде за роялем высокий добрый волшебник с усами, в которых можно было спрятать улыбку, сидел волшебник с теплым взглядом и прогонял куда-то далеко дурное настроение...

Его песни, как и он сам, быстро располагают к себе. Их нельзя петь громко. Их надо петь доверительно. И взгляд исполнителя должен чем-то дополнять мелодию, ибо она передает и мысль, и чувство, и настроение - от человека к человеку.

Чтобы в наш век музыкально-песенного изобилия запомнилась всей стране не одна, не пять, а много твоих песен, для этого надо знать хорошо тех, о ком пишешь и для кого пишешь.

Ян Френкель любит ездить. На дальнюю стройку, на прииск, к морякам-североморцам, к геологам Сибири, к берегам Тихого океана ведет его путь. Он оставляет на новом месте новую песню, а забирает новые впечатления, наблюдения и неожиданно возникающие мелодии.

Французы говорят: "Путешествия развивают". И к композитору это относится не меньше, чем, скажем, к писателю. А соавторы Яна Френкеля - его друзья-поэты, с которыми он разделяет отношение к людям, к явлениям, к жизни.

 

(из предисловия к сборнику песен Яна Френкеля, 1969 год, в 1998 году внесенного в книгу "Тайнопись. События и нравы зашифрованного века" (М., Советский спорт, 1998).

 

Ян 

 

За границей, как во хмелю, наш человек открывается быстро. Экономный становится скупердяем, осторожный — подозрительным, а привыкший командовать — невыносимым занудой. Там будто только и ждут очереди на выход заносчивость, фанаберия и снобизм, расталкивая друг друга локтями.

Ну, а хороший становится лучше, добрее, остроумнее, терпимее к чужим суждениям и поступкам.

Таким и открывался Ян Абрамович Френкель. Экзотическая Мексика помогала лучше узнать большого, усатого и добродушного музыкотворца.

Мы немало часов провели рядом на трибунах стадионов и немало путешествовали: Гвадалахара, Куэрнавака, Пуэбло, Таско. Мой спутник мог спать три-четыре часа в сутки. Это были самые мучительные часы для обитателей большой квартиры на Вилле Коапа, им удавалось «смыкать усталые вежды», лишь когда композитор просыпался. Его обожали днем и беззлобно поругивали ночью. Его храп (бас-профундо) был оглушительным, такого мне больше в жизни, к счастью, слышать не приводилось. А он звонил спозаранку и, ни о чем не догадываясь, говорил: «Поднимайтесь, соня, через час автобус в Таско, отоспимся в Москве», Другому бы я такого издевательства не простил.

Он заражал своим желанием как можно больше увидеть, запомнить, почувствовать, а главное — «услышать» народ с душой открытой, немного наивной, полной песнями. Я худел на глазах и был счастлив.

Вскоре после возвращения домой Ян Абрамович пришел в гости. Поставил букетик роз в вазочку на полке, поцеловал руку жене, приветливо растормошил волосы малышей, а со мной, что-то свое имея на уме, поздоровался сдержанно.

— Саша, у меня к вам просьба... Вы не должны отказать, дайте слово, что выполните ее.

— От такого благородного человека, как вы, может исходить только благородная просьба. Поэтому говорю: да! — Я постарался придать лицу приличествующее случаю торжественное выражение.

— Вот я и подцепил вас, — не без самодовольства изрек гость. — Теперь извольте, сеньор, написать предисловие к сборнику моих песен.

— Стоп, не пойдет, — попытался отговориться я. — Вы же знаете, сколь напряженны отношения моих природных талантов с музыкой... Я о ней не осмеливался писать ни-ког-да! Договор не действителен. Во время заключения его я... это самое... на всякий случай сплел пальцы. Догадываетесь, что значит?

— Слово есть слово, сеньор. Ирина (Френкель бросил взгляд на мою жену и перевел его на детей), Нина, Вася и Кирилл, пожалуйста, дайте понять папе, что он показывает не слишком хороший пример подрастающему поколению. Хоть вы поддержите меня.

— Все в порядке, дядя Ян, папа напишет, — заверил мальчик Вася от имени детей, постепенно становившихся определителями моих поступков. В знак солидарности кивнула головой жена.

— Боюсь, что меня убедили, — процедил я.

...Вместе со сборником, вышедшим очень быстро (композитора любили все, даже... издатели!), Ян Абрамович привез в подарок малышам педальный автомобиль, который в иные времена стал стоить много больше, чем тогда стоил всамделишный «Москвич». Выход книги мы отметили небольшим ужином, гость был оживлен, весел, самоироничен.

Он всегда держался с достоинством. И лишь один только раз я увидел его не то что подавленным, но сумрачным и предельно сосредоточенным.

Он спросил по телефону, не могли бы мы встретиться по неотложному делу. Почему-то заметил, что звонит не из дому, а по уличному автомату. Мне это не понравилось. Гуляли по безлюдным аллеям Измайловского парка, он рассказывал:

— Сегодня утром меня известили, что представили к званию (это представление, может быть, вы знаете, пролежало в чиновничьих столах несколько лет), и еще, как бы между прочим, о том, что к шести часам придут уважаемые люди... Они принесут одно антисионистское письмо, которое я должен буду подписать.

— Они так и сказали: «должны»?

— Нет, сказали вежливее: «Хорошо бы его подписать». Я услышал имена известных писателей, композиторов, художников и артистов, услужливо «выразивших чувства». Оказаться в этом почтенном кругу... — Френкель состроил мину, лучше слов говорившую об его отношении к «музыкантам в штатском», истинным авторам доноса, и к мастерам искусств, которые недвусмысленно заявляли о себе. Резко обернулся:

— Саша, нужен совет.

Он-то прекрасно знал и без меня, как поступить. Просто хотел утвердиться в своем решении. Следовало бы сказать ему, что композитор, написавший «Русское поле» и «Журавлей», вполне может прожить и без официальных званий, раздаваемых не столько с целью поощрения, сколько с целью подкупа талантов.

— Не уехать ли вам из дому на неделю-другую? Наташа женщина умная, пусть что-нибудь сочинит. Можете и у меня пожить. Никого не стесните, семье будет приятно.

— Спасибо.

Мне предоставлялась возможность догадываться, за что благодарил Ян. За приглашение или за совет?

— Вы сегодня вечером дома? — спросил он. — Я позвоню из автомата.

* * *

— Не мог ли Ян Абрамович поехать к Ваншенкиным? — спросила жена.

— Он поехал бы к ним раньше, чем к нам. Но телефон Константина не отвечает, нет его и в Переделкине.

Смутная тревога закралась в душу. Ян не подавал о себе вестей.

 

* * *

Я собирался было рассказать Яну Абрамовичу одну историю, связанную с Александром Алехиным. Раздумал. А история поучительная. Однажды этот благородный и бесстрашный шахматный рыцарь сделал ход, о котором спустя годы горько жалел. Да поделать ничего не мог: жизнь, как и шахматы, не позволяет брать ходы обратно.

...Несмотря на войну, в Германии продолжала выходить газета «Дойче шахцайтунг». В апреле и мае 1941 года в ней появились большие, перепечатанные из парижского пронацистского издания, статьи Александра Алехина «Еврейские и арийские шахматы». Чемпион мира, живший во Франции под оккупантами, боявшийся их и надеявшийся обезопасить себя, решил продемонстрировать лояльность, не заглядывая в будущее, не предвидя, чем обернется бездумный шаг. Раньше Алехин не раз с восхищением отзывался о первых чемпионах мира Стейнице и Ласкере (называя их своими учителями) и о таких выдающихся мастерах, как Шпильман и Нимцович. В сорок первом же году дал всем им скопом оскорбительную характеристику как представителям «еврейской опасливо защитной школы».

После войны с Алехиным отказались играть многие гроссмейстеры. Отозвали свои приглашения организаторы крупных соревнований. Попытки Алехина выдать те злосчастные статьи за фальшивку оказались безуспешными. Шахматы были его жизнью. Единственной настоящей любовью, привязанностью, делом. Теперь ему предоставлялась возможность участвовать лишь во второразрядных турнирах.

Отвергший родную страну и отвергнутый друзьями, он скончался в Португалии вскоре после войны. За анализом шахматной партии. Ему было только 64.

 

* * *

Дней через пять в нескольких газетах разом, по команде, появилось то самое письмо. Я пробежал подписи и почувствовал, как отлегло от сердца.

Наконец, раздался звонок.

— Ян, дорогой, где же вы были все эти дни?

— Бездельничал под Москвой. Подробности — не по телефону. Жду вас сегодня в семь вечера в ресторане ЦДЛ.

 

* * *

Френкель поступил так, как подсказывал ему главный советчик, «голос, идущий из глубины души» (выражение, приписываемое Сократу). И до-о-о-лго еще ждал звания, которого заслуживал как истинно народный музыкотворец.

Ну стоило ли так мучиться, переживать, лишать себя спокойного сна?

Не проще, не удобнее, не выгоднее ли, наконец, было поступить так, как поступают блюдолизы?

 

(из книги А. В.Кикнадзе "Исходные данные. Евреи с нами и без нас", публикация в журнале "Континент", №110, 2001 г.)